Астрономическая Башня - Битва «Канон vs AU»
 

Поиск


2П. «Цена, которую мы платим за крылья»

Название: Цена, которую мы платим за крылья
Автор: frayach
Название оригинала: «The Price We Pay for Wings»
Источник: http://www.hdhols.com/djinniyah.html
Переводчик: Ольга
Бета: Serpensortia
Гамма: Jenny
Категория: слэш
Пейринг: ГП/ДМ
Рейтинг: R
Жанр: драма/романс
Дисклеймер: Отказываемся от всего. Ибо канон.
Саммари: Книги способны воздействовать на души и умы молодых людей. По крайней мере, именно на это надеется анонимный автор популярнейшей серии книг о приключениях маггловского мальчика и его лучшего друга накануне мировой войны. Но истории не только определяют будущее – они способны исправить ошибки прошлого. Если только еще не слишком поздно…
Примечание автора: Смерть персонажа (не Гарри и не Драко). Держите под рукой платочки.
Разрешение на перевод: получено
Примечание переводчика: Согласны правилам Битвы, команда Канона должна «опираться на все факты, которые описаны в книгах, интервью, материалах, размещенных на сайте Джоанны Роулинг до момента опубликования настоящих правил. Дополнительные материалы, озвученные после 9 декабря 2007 года, учитываются по желанию». О том, что Гарри так и не закончил Хогвартс, Роулинг сообщила нам уже после указанной даты.
Примечание: Фик переведен на битву «Канон vs AU» на «Астрономической башне».
Задание: Перевод 2

Примечание администрации: Команда Канон узнала о существовании ранее выложенного г-ном Даархоном перевода данного фика на следующий день после того, как этот фик был выложен на битве.
Формально в правилах битвы запрета на перевод ранее где-то уже выложенных фиков нет.
Администрация форума гарантирует, что оба перевода были сделаны независимо друг от друга.
Надеемся на понимание.

 

 

Орел упавший распластал свои крыла,
И в облаках клубящихся уже не воспарит,
Его же перьями оперена стрела,
Что в сердце под крылом орла дрожит.

Лорд Байрон
«Английские барды и шотландские обозреватели».

 

Положив перед собой лист пергамента, писатель достал из выдвижного ящика перо и поднял его, разглядывая под слабым светом дня равноденствия, падающим сквозь окно библиотеки. Это перо, белое, как снег, было вырвано безо всякой помощи магии из крыла черного луня. Писатель улыбнулся. Ему пришлось потрудиться, чтобы достать такое. Добыть белое перо из оперения птицы, знаменитой своей чернотой, – тщеславное желание, а он обычно отказывал себе в тщеславии, как и в прочих предметах роскоши. Но почему-то именно этот конкретный каприз показался особенно заманчивым, и он решил, что если быть осторожным – а в те дни он не забывал про осторожность, – никто ничего не узнает.

В угасающем свете умирающего года перо казалось почти голубым. Не ярким небесно-голубым, как яйцо малиновки, и не лазурным, как безоблачное небо осенью, – то был лишь намек на голубой, каким он бывает внутри раковины, края которой источены бесконечными приливами и отливами. Писатель никогда раньше не замечал этого тонкого оттенка – в последний раз он разглядывал перо под раскаленным добела солнцем Намибии, где все казалось выбеленным, как кость. Резкий птичий крик, и лунь взлетел с шелестящих ветвей ближайшего куста, как обрывок ночи в разгар вечного дня, как черный маггловский пакет, подхваченный ветром. Солнце отражалось от его черной спины, как от зеркала. Писатель поднял палочку, прицелился, Stupefy ударил в птицу; именно в этот момент в черном плаще оперения мелькнул белый проблеск, словно флаг решившего капитулировать, замеченный слишком поздно. Птица упала беззвучно, и он пошел к ней, оглушенный звуком собственных шагов и пронзительным стрекотом бесчисленной саранчи. Лунь лежал в пыли с открытыми глазами и не моргал.

Самые лучшие перья – вырванные у живой птицы. Он знал об этом уже очень давно, но только сейчас понял, в чем причина. Сначала ему нужно было на собственном опыте убедиться, что любая действительно ценная вещь достается недешево. Когда он выкрутил перо (общепринятое «выдернул» совершенно не отражало действительности), на его кончике повисла капелька крови. Земля, на которую она упала, никогда не знала холода. Никогда не знала снега. Но в памяти это почему-то отпечаталось именно так. Кровь на снегу. Чернила на пергаменте.

 

* * *

Скорпиус Драконис Элтанин Малфой прочитал первую книгу из серии "Олаф Макройд" в одиннадцать лет, на рождественских каникулах. Точнее даже не «прочитал», а «проглотил». За три дня, не больше. Настоящий подвиг, если учесть, что книга была толстенной, больше шестисот страниц. Когда на третий день он так и спустился к завтраку – с книгой в руках, уткнувшись носом в страницу, – мама фыркнула, поморщилась и велела ему принять душ и переодеться. Ведь с тех пор как Скорпиус разорвал серебристую упаковочную бумагу и открыл книгу, он только ел, спал и читал. Купание и переодевание казались ему досадной помехой.

– Но я почти закончил, – запротестовал он. – Мам, ну пожалуйста! Еще пару часиков, а потом я обещаю умыться, одеться, убрать в комнате и вообще сделать все, что ты пожелаешь…

– Зачем, скажи на милость, мне просить тебя убрать в комнате, если у нас есть домовые эльфы? – озадаченно спросила мама.

А отец отложил газету и потянулся к блюду с яйцами по-бенедиктински.

– Хорошая книга? – поинтересовался он, все еще дочитывая статью в газете, лежащей рядом с тарелкой.

– Хорошая? Хорошая – не то слово! Оно даже близко ничего не описывает, – от избытка эмоций Скорпиус забыл проглотить тост и забрызгал страницы мокрыми крошками.

– Дорогой, не мог бы ты хотя бы убрать свою книгу из тарелки? – вздохнула мама, протягивая ему платок.

Скорпиус взял его и рассеянно провел пару раз около рта.

– Она замечательная, пап. Ты должен ее прочитать. Тебе понравится!

– Мммммм, – более определенного ответа он не дождался. Отец даже не поднял головы от своей газеты, но Скорпиус видел, что губы у него дрогнули и в уголках глаз появились чуть заметные морщинки.

Это обнадеживало, и мальчик решился настаивать:

– Я уверен, папа. Обязательно понравится.

– Ну, тогда не заставляй меня мучиться от любопытства, – улыбнулся отец. – О чем она?

– О том… О том… – Скорпиус запнулся. Как же объяснить, хотя бы приблизительно? Обо всем, о чем он думал, о чем мечтал, на что надеялся. О дружбе, о храбрости, о верности. И о таких сокровенных вещах, про которые он раньше считал, что, кроме него, никто ничего подобного не испытывает. Об одиночестве, о страстном желании чего-то не вполне понятного и о восторге, который иногда лижет самые края сознания, как язычок огня.

Внезапное молчание заставило отца поднять голову и изогнуть длинную тонкую бровь.

– Так о чем? – напомнил он о себе.

Скорпиус глубоко вдохнул.

– Она о мальчике. О мальчике, которого зовут Олаф. Он маггл, ему одиннадцать, как и мне, и он едет учиться в специальную школу для одаренных магглов. Эта школа высоко в горах, в октябре там уже выпадает снег, и он изучает всякие странные предметы – литературу, математику, химию. У него много друзей, но самого лучшего друга зовут Рет. Они с Ретом познакомились в самолете – это такой большой маггловский корабль, который летает по небу. Олаф увидел, что Рет сидит рядом с мальчиком, семью которого его родители очень не любили, но все равно подошел, потому что сразу подумал, что хотел бы стать его другом. Но тот, другой мальчишка был очень противным, и сказал, что Олаф плохой, а Олаф ответил: «Нет, ничего подобного!» и Рет поверил ему, и они стали друзьями.

– Не знаю, – сказал отец. – Пока мне кажется, что это слишком детская книга.

Скорпиус не скрывал досады.

– Да, детская, но не только, – сказал он с мольбой в голосе. – Она не похожа на всякие там «Сова Совилль» или «Гас Гассингтон едет на чемпионат мира». Она… В ней все по-настоящему.

– Дорогой, – мягко напомнила мама Скорпиуса, – это всего лишь история. Вымышленная история. На самом деле ничего такого не происходило.

Может, дело было в том, что в последние дни он спал часа по четыре, не больше, или в том, что каникулы заканчивались и приближался день возвращения в школу, – какой бы ни была причина, Скорпиус почувствовал, как к глазам подступают слезы. Он наклонил голову, пытаясь скрыть их от пристального взгляда отца. Но всхлипнул и выдал себя.

– Я знаю, что она выдуманная, – сердито выпалил он. – Но это не значит, что она не может быть настоящей. Для меня.

– Дорогой, – начала было мама, но тут Скорпиус почувствовал, как отцовская ладонь ложится на его руку.

– Конечно, так и есть, – произнес отец, заставив маму промолчать.

Удивленный необычным голосом отца, Скорпиус вскинул голову, смаргивая слезы с ресниц. Но если между родителями что-то и происходило, все уже прошло и оба снова спрятались за масками невозмутимой отстраненности. Мальчик переводил вопросительный взгляд с одного на другую, но мама только спокойно улыбалась ему, а отец снова вернулся к воскресному «Пророку», лежащему рядом с тарелкой.

Зная, что от него требуется, Скорпиус сделал глубокий вдох, закрыл глаза и представил себе один из тех образов, которые, по словам отца, помогают справиться с эмоциями: камин, полный раскаленных углей, на которые выливают полный кувшин чистой холодной воды. Он представил себе шипение углей, облако пара и, наконец, затихшую кучу влажной золы, которую теперь не заставило бы вспыхнуть даже сильнейшее из заклинаний. Заклинание, которое он один мог произнести или, что гораздо важнее – не произнести.

Выдох был уже идеально ровным.

– Молодец, – пробормотал отец, глядя в газету. Но руку он не убрал, и поглаживал большим пальцем суставы Скорпиуса – медленными, взвешенными движениями, которые требовали от него полного внимания. Полного внимания и молчаливой, но недрогнувшей гордости.

Скорпиус улыбнулся сквозь остатки слез.

 

* * *

Отложив в сторону перо, писатель сунул руку под мантию и нащупал пояс. Между пахом и правым бедром на нем висели компактные ножны, в которых писатель держал свой балисонг. Отстегнув жесткий кожаный фиксатор, он почувствовал, как металл скользнул в ладонь, леденя кожу. Он положил нож на стол, запахнул мантию и таким же естественным движением запястья открыл лезвие. В бледном свете угасающего дня сталь с титановым покрытием казалась почти черной. Только когда он слегка поворачивал его, становился заметен предательский намек на кобальт – синева летней ночи, душной, как та ночь, когда он купил этот нож у красивого филиппинца на рынке Цим Ша Цуй во время своей короткой задержки в Гонконге в качестве съемщика проклятий.

С должным уважением к острому лезвию писатель отложил нож на край суконной обивки стола и снова взял перо. Прошлым вечером он уже выдержал его стержень в горячей воде и еще более горячем песке, и прежнюю прозрачность пустого кончика сменил жемчужно белый цвет, безукоризненно чистый, как в самом оперении. Писатель осторожно попробовал самый кончик двумя пальцами и убедился, что тот мягкий, гибкий и готов к тому, чтобы его заострили.

Но прежде чем снять первую стружку, он воспользовался остротой только что выправленного лезвия, чтобы очистить перо от зазубрин, которые могли бы помешать пальцам. Он смотрел, как крошечные белые капельки падают на чистый пергамент, и кровь билась в его жилах, как много лет назад. Только что был сделан первый шаг в долгом и тщательно продуманном путешествии, начав которое, он уже не сможет повернуть назад. Это напомнило ему тот, давно уже минувший, день, когда он сказал своему миру «прощай» и сел на маггловский поезд до аэропорта Хитроу, спрятав в карман билет на самолет в далекие города, которых никогда не видел, но о которых читал в книгах во время долгих бессонных ночей войны. Почему-то, каким-то таинственным образом, эти незнакомые города стали ему в те дни ближе, чем любые другие места, которые он когда-либо себе представлял. Так что когда война закончилась, он покинул Англию с таким чувством, будто не уезжает, а возвращается домой.

Писатель переплел пальцы и закрыл глаза, вспоминая тяжелое покачивание вагона, мелькающие за окном поля и поселки, время от времени перемежающиеся однотипными станциями – стратегически расположенными напоминаниями о том, что постоянное движение является естественным состоянием человека, а покой – не что иное, как награда за достойно прожитую жизнь. Когда поезд замедлял движение, проезжая попадавшиеся по пути города, он замечал вещи, которых никогда раньше не видел: крошечные задние дворы с бельевыми веревками, натянутыми от стены к стене, как швы, наложенные на рану; фабрики и товарные склады, около которых стояли и смотрели вслед громыхающему мимо поезду женщины средних лет, вышедшие во время перерыва покурить; кучи мусора и граффити на стенах тоннелей – белая надпись «Я по-прежнему тебя люблю», внезапно возникшая из темноты как субтитр к иностранному маггловскому фильму или реплика, забытая актером и в панике нацарапанная режиссером на суфлерской карточке.

Я по-прежнему тебя люблю.

Писатель открыл глаза и вернулся к своей задаче. Он поставил себе целью писать по главе в день, а солнце уже соскользнуло с облюбованной им ветви обнаженного зимнего дерева.

Для воспоминаний еще будет время – больше, чем достаточно. А сейчас у него есть работа.

 

* * *

Двенадцатилетний Альбус Северус Поттер прочитал вторую книгу из серии "Олаф Макройд", когда выздоравливал после падения с метлы во время квиддичного матча. Он был рад, что удержался от искушения прочитать «Погибельное Подземелье» на рождественских каникулах, потому что был уверен, что это единственное не дало ему теперь умереть от скуки. Он заставлял себя читать медленно вместо того, чтобы проглотить все за пару дней, как было с первой книгой. Ведь кто знает, сколько еще мадам Лэннон продержит его в больничном крыле.

Правда, приходилось быть осторожным. Все в Хогвартсе уже прочитали «Погибельное Подземелье», и Альбус постоянно предупреждал посетителей, что он еще не закончил книгу и не желает слышать спойлеров. В основном такая прямая просьба помогала, но он не смог удержать старшего брата, Джеймса, и тот все же проговорился, что Олаф погибнет, спасая своего друга Рета, когда потолок одного из многочисленных старинных проходов под школой обвалится прямо над мальчиками, пытающимися спасти одноклассника, которого заманил в эти таинственные подземелья подкупленный профессор.

Альбус озадаченно уставился на брата.

– Ты что, серьезно? Если в серии семь книг, то как же может главный герой умереть во второй из них?

Джеймс только пожал плечами, запустил руку в роскошную подарочную коробку шоколадных лягушек, которую принес Альбусу его друг Скорпиус, и сунул вырывающуюся конфету в рот.

– Может, он вернется назад как призрак, – предположил он, демонстрируя Альбусу, Скорпиусу и вездесущей Лили неаппетитную на вид полупрожеванную шоколадную массу.

– Прекрати, Джеймс! Нельзя же быть таким противным! – воскликнула Лили. Она повернулась к Альбусу и затараторила:

– Не волнуйся, Олаф не погибнет, и Рет тоже. На самом деле, Рет…

– Люди, пожалуйста, прекратите разговаривать об этой книге, – простонал Альбус, изо всех сил затыкая уши. – Мне всего несколько глав осталось.

– Давай поговорим о той части, которую ты уже прочитал? – предложил Скорпиус.

– Это можно, только смотри, не проговорись ни о чем, – уступил Альбус.

– Мне нравится, как Олаф и Рет помогали тайно переправить из школы медвежонка, – сказала Лили. – Ведь они знали, что у них могут быть из-за этого неприятности, но для них было важно помочь любимому учителю.

– Хотя со стороны учителя было ужасной глупостью притащить в школу дикого зверя, – раздалось от двери. Дети дружно повернули головы и увидели свою подругу Рози, идущую через комнату по прямоугольникам солнечного света, падающего из западных окон и окрашивающего тусклое дерево пола в цвет меда.

– Конечно, – согласился Скорпиус, – но важно то, что если уж их учитель уже притащил медвежонка, Олаф и Рет не бросили его и старались помочь, а не побежали рассказывать обо всем директрисе. И вообще, если бы о медвежонке кто-нибудь узнал, его бы, скорее всего, убили.

– Я бы тоже помогла спасти медвежонка, – вставила Лили.

Джеймс зевнул и потянулся за очередной шоколадной лягушкой.

– Эй! Мне хоть что-нибудь оставь! – возмутился Альбус.

– Да хватит тебе, – отмахнулся Джеймс, рот которого снова был полон непрожеванного шоколада. – Уверен, что там, откуда это взялось, еще есть. Каждую неделю Скорпиус получает от родителей столько денег, что их хватит на сотню таких коробок…

– А мы, скажешь, нет? – хмуро ответил Альбус.

Скорпиус покачал головой и засмеялся.

– Все нормально, Ал, – сказал он. – Джеймс прав. Там еще много.

– Может и так, – сказал Ал, все еще сердито глядя на брата. – Но тут все дело в принципе. – Этой фразе он научился от отца совсем недавно, на каникулах, но уже успел заметить, что она прекрасно подходит, чтобы подытожить большинство его претензий к жизни. Оставалось только надеяться, что это выражение не придется употреблять слишком часто, а то Джеймс обязательно начнет его за это дразнить.

– А ты уже дочитал до большого футбольного матча? – спросила Рози. Она взяла около ближайшей кровати стул и ловко вклинилась между Джеймсом и теперь уже полупустой коробкой шоколадных лягушек.

– Только что прочел, – ответил Альбус. – Меня удивило, что Олаф упустил шанс стать центральным нападающим, пусть даже ради того, чтобы играть вместе с Ретом. У защитника мало шансов забить гол.

– Но ведь в том-то все и дело, правда? – Скорпиус подался вперед, как делал всегда, если был полон решимости одержать верх в споре. – Забивать голы для Олафа не так важно, как поддержать лучшего друга. После всего, через что Рету пришлось пережить во время летних каникул из-за его злющих приемных родителей, ему нужна была поддержка друзей, и Олаф это понимал.

Альбус скептически посмотрел на него.

– Забить как можно больше голов для команды – особенно в матче против школы Клифтон – это тоже замечательный способ надолго поднять Рету настроение. Мерлин, ну и пидоры же эти громилы из Клифтона!

– Но ведь голы были, – напомнил Скорпиус, водя пальцем по простыне, как будто он чертил диаграммы для квиддича – или, скорее, футбола. – Пусть и не столько, сколько было бы на счету команды, если бы Олаф играл центральным нападающим, но зато последний – победный – гол они забили вместе.

– Мой любимый момент – это когда капитан Клифтона шмякнулся прямо в грязь, – сообщил Джеймс. – Точно Ал сказал: эти парни – редкостные пидоры.

– Следите за языком, – уже в который раз за день донесся усталый голос мадам Лэннон из-за полуоткрытой двери ее кабинета.

– Извините! – хором откликнулись дети.

– А что такое "пидор"? – шепотом спросила Лили, и, хохоча вместе с друзьями, Альбус обнаружил, что за то время, пока они болтали, его ребра наконец перестали болеть. Он поймал взгляд Скорпиуса, широко улыбнулся, и тут же получил в ответ такую же довольную улыбку.

 

* * *

Взяв не срезанное перо в руку, писатель некоторое время держал его, будто собираясь обмакнуть в чернила, любуясь природной элегантностью очертаний и поражаясь тому, как идеально оно ложилось в руку – будто специально было создано именно для него. Сразу стало ясно, под каким углом нужно обрезать кончик.

Дрожь чистого чувственного удовольствия прошла по его телу при прикосновении к коже чего-то настолько иного, настолько не его. Эта прекрасная вещь появилась в результате каких-то загадочных процессов в теле луня. Она не принадлежала писателю, и понимание этого будило в сердце нечто важное, но давно забытое. Внезапно из глубин памяти всплыли воспоминания, настолько болезненные, что его судорожный вздох показался очень громким в тишине библиотеки: его рука, с молодой, не тронутой следами возраста кожей, раскинувшаяся на груди любовника так широко и так жадно, что большой палец касался одного соска, а кончик мизинца – другого. Грудь любовника поднималась и опускалась под его ладонью, и писатель знал, что только он способен пробудить такое желание в этом человеке. Волна благоговения и благодарности захлестнула его, и он склонился к губам любовника, больше всего на свете желая раствориться в нем. И лежавший под ним позволил ему это – зарываться носом в мокрые от пота волосы подмышками, приникать к загадочной влажности рта, искать сексуального удовольствия и разрядки, прижимаясь к безупречной тайне его бледного, скользкого от спермы живота. И уже тогда, во время этого, первого у них, соединения, писатель знал, что никогда больше не будет так счастлив. Полное растворение в восхитительной и мучительной боли слияния с единственным человеком, о котором он мечтал несколько лет и которого не заслуживал, заставляло чувствовать себя приниженным. Кончив в первый раз, он покрыл грудь и горло любовника своим семенем, как алтарь некоего бога, который долго оставался глухим, и вот, наконец, после бессчетных часов горячей молитвы, смилостивился и позволил этому случиться.

В то время он не ведал, насколько быстро – и насколько безжалостно – тот же самый бог отберет все, что даровал. Но какое-то время писатель знал счастье. Счастье и, после стольких лет войны – мир.

 

* * *

Джиневра Молли Уизли Поттер поймала себя на том, что хмурится, дочитывая последнюю страницу в третьей книге серии про Олафа Макройда, и удивилась собственной реакции. Она не сомневалась, что дело не в книге. Как и предыдущие, очередная книга была хорошо написанной, содержательной и полной положительных примеров и полезных жизненных уроков для подростков. К тому же в ней не поднимались темы, до которых, по ее мнению, не доросли трое ее детей – скорее, наоборот. В этой книге много – даже больше, чем в первых двух, – говорилось о жизненной необходимости дружбы и о том, что струсить и бросить тех, кого любишь, – распространенный, но непростительный грех. В этом она была полностью согласна с анонимным автором серии. Почему же тогда эта история настолько выбила ее из колеи – будто зашатались камни в основании самого фундамента ее жизни?

В этой книге, пока самой серьезной по темам, которые в ней затрагивались, Олаф Макройд, давший имя серии, и его друг Рет Патригор узнали, что отец Олафа был членом фашистской организации, которая медленно, но верно шла к захвату власти в стране. В то же время выяснилось, что погибшие родители Рета в своем недавно обнаруженном последнем письме выразили надежду, что их сын присоединится к бойцам Сопротивления. Большую часть книги казалось, что лучшие друзья окажутся по разные стороны баррикад, возведенных много лет назад прошлым поколением. По крайней мере, Олаф зашел настолько далеко, что вступил в основанную фашистским лидером молодежную организацию. Но в последней главе, после решающего разговора, который Джинни дочитывала со слезами на глазах, Олаф порвал с отцом и сбежал из фамильного дома, чтобы встретиться с Ретом и остальными юными борцами Сопротивления в Запретном лесу. Увидев его, Рет кинулся к другу и крепко обнял. Его слова были последними словами в книге: «Я знал, что ты вернешься, – прошептал Рет в волосы Олафа. – Все говорили, что не вернешься, но я знал, что это не так».

Джинни заставила себя подняться с дивана, поплелась на кухню и, рассеянно взмахнув палочкой, зажгла огонь под чайником. Возможно, ее эмоции объяснялись именно берущим за душу поворотом сюжета. Или, что тоже не исключено, дело было в воспоминаниях, которые пробудила книга, – воспоминаниях о том, как и она и ее брат бросили Гарри во время войны. Из-за собственного страха и чувства разочарования Рон оставил лучшего друга и будущую жену в то время, когда им грозила серьезная опасность. Да, потом он вернулся (ключевой факт!), но, тем не менее, он смог бросить их. Когда Джинни думала об этом, ее жег какой-то генетический стыд, как будто она с братом была единым целым.

А она? Разве сама она виновата меньше? Да, Гарри положил конец их отношениям и ушел без нее, но ведь она позволила ему так поступить. Она могла бороться, могла спорить, могла требовать, не отпускать его, кричать и плакать до тех пор, пока он не уступит. В конце концов, разве он не был ее будущим мужем? Будущим отцом ее детей? Человеком, которого она любила всю жизнь? И все же она позволила ему уйти. Позволила ему посмотреть в лицо смерти без нее…

Бережно держа в руках дымящуюся чашку, Джинни уселась в кресло за маленький столик для завтраков, около окна, выходящего в сад. Завтра был канун Рождества, но свинцовое небо отказывалось просыпаться снегом. Почему-то от перспективы бесснежного Рождества у нее снова сжалось горло. Мерлин, до чего же ей тоскливо в последние дни! Может, именно поэтому книга (детская книга, Деметры ради!) заставила ее чувствовать себя настолько уязвимой. Она крепче обхватила ладонями чайную чашку и вдохнула аромат шиповника. Запах напомнил ей о лете, и Джинни позволила себе зажмуриться и представить коттедж, который они снимали на западе Ирландии – теплый песок в укромной бухточке и легкую дымку, время от времени окутывавшую все вокруг невесомым серым одеялом. Тогда она чашку за чашкой пила точно такой же чай, и сейчас, когда глаза были закрыты, знакомый аромат воскрешал в памяти высокую фигуру Гарри в старом кресле у камина – очки для чтения сползли на кончик носа, а обычные лежат перед ним на кофейном столике, и в их линзах отражается свет от тлеющего в камине торфа. Напротив него Гермиона читает какой-нибудь маггловский роман, и вид у нее крайне сосредоточенный и в то же время крайне довольный. Рядом Альбус и его приятель, мальчик Малфоев, уперлись острыми мальчишескими локтями в стол, погруженные в очередную из их бесконечных шахматных партий. Сверху из спален доносятся звуки радио и ликующие вскрики Джеймса, Лили и Хьюго – значит, один из игроков из любимой команды забил гол или сбросил соперника с метлы. А за стеной мягко барабанит в оконное стекло дождь, и слышится где-то вдали лай пастушьей собаки, отгоняющей своих подопечных от обрывистого берега, с которого в такую погоду легко свалиться в море.

Это было тихое мирное время, и им даже почти удалось забыть о скупых и, тем не менее, очень тревожных новостях из Лондона. В «Пророке» ежедневно мелькала информация об исчезновениях сотрудников министерства, а возросшую активность авроров подчеркивала настойчивость вызовов по каминной сети, которыми все чаще беспокоили Гарри и Гермиону…

Внезапно, как будто вызванная мыслями Джинни, в кухонном камине появилась голова Гермионы.

– Привет, – устало поздоровалась она.

– Привет, – отозвалась Джинни. – Все в порядке?

Судя по тому, как качнулась голова Гермионы, та пожала плечами. Точно Джинни сказать не могла, но, в любом случае, молчание было достаточно красноречивым.

– У Рози и Хьюго все в порядке, – сообщила она. – Можешь сегодня оставить их здесь. А я позабочусь о том, чтобы Рон не остался голодным, когда придет за ними.

– Спасибо, – вяло откликнулась Гермиона. – Гарри просил передать, что задержится.

– Я так и поняла, когда увидела, что это ты, а не он.

– Он весь день носится с отчетами.

Джинни только кивнула.

– Но к вечеру он должен освободиться, – быстро добавила Гермиона. – Надеюсь, никому из нас не придется работать в канун Рождества.

Джинни заставила себя улыбнуться, хотя и понимала, что получилось нечто вымученное.

– А я тут пекла, – сказала она, когда повисшее между ними молчание стало слишком натянутым.

Гермиона сделала глубокий вдох и на мгновение прикрыла глаза:

– М-м-м-м. Точно-точно. Имбирные пряники. Запах просто замечательный.

Две подруги надолго замолчали, и Джинни охватило знакомое, все усиливающееся ощущение, что что-то где-то пошло не так, и окружающие пытаются оградить ее от любой информации об этом. Она хотела настоять, заставить подругу говорить, рассказать, почему в последнее время Гарри возвращается домой хмурый и озабоченный, и что отвлекло Гермиону настолько, что она забыла про их традиционный ежегодный поход по магазинам накануне Сочельника. Ведь они не пропускали не одного года с самой победы над Волдемортом – даже в то время, когда Гарри и Джинни еще не начали встречаться снова, и даже когда обе они были на последних сроках беременности и как минимум дважды отметились в каждом общественном туалете между магазинами Олливандера и Ийлопса.

– Послушай, мне пора, – сказала Гермиона. – Спасибо, что приютила Хьюго и Рози. Надеюсь, с ними не слишком много хлопот.

– Ты же знаешь, что нет, – излишне резко ответила Джинни.

Гермиона вздохнула:

– Конечно же, знаю. Извини, Джин.

– Без проблем, – ответила она. – Это была одна из фраз, которые полюбились ей во время отдыха в графстве Голуэй. Бог его хранит. Sláinte. Без проблем. – Ох! – воскликнула она с преувеличенной жизнерадостностью, не желая заканчивать разговор на грустной ноте. – Я дочитала «Обитателя Острова Дьявола». Можешь взять, если хочешь.

Впервые за много дней Джинни слышала искренний смех Гермионы.

– Спасибо, не нужно! Ты знаешь, что в конце концов мне пришлось купить четыре книги? Каждому по одной. Я побоялась, что если мы будем вынуждены вырывать друг у друга единственный экземпляр, как в прошлом году, без жертв не обойдется.

Джинни засмеялась. Ну хоть что-то в этом году не изменилось – второй день Рождества дети и взрослые проведут, рассевшись около камина с чашками чая, яичного коктейля и какао под рукой, уткнув носы в очередную книгу серии «Олаф Макройд». Повинуясь внезапному порыву, она потянулась к Гермионе, как будто та была здесь, в комнате, рядом с ней, а не только иллюзией в языках пламени.

– Будь осторожнее, – попросила она, внезапно почувствовав, что готова заплакать – даже раньше, чем слезы поднялись к горлу и сжали его тисками. – И мужу моему то же самое передай.

Гермиона кивнула – слишком серьезно, чтобы это успокаивало, – и исчезла, ничего не ответив.

 

* * *

Нож был настолько острым, что вошел в стержень пера без особого усилия и без помощи магии. Хватило одной силы тяжести, и писатель не мог не удивиться отсутствию сопротивления, легкости созидания. Его друг – скульптор-любитель, который, несмотря на чистокровное происхождение, ставил молоток и зубило превыше волшебной палочки, рассказывал ему однажды, каково это: придать твердому камню очертания живых мускулов. Вещество и дух не настолько уж несхожи, – говорил он, – оба они жаждут принять новую форму. Форму чего-то бОльшего, чего-то… необходимого.

Тогда писатель только смеялся и крутил в руке бокал с виски, наблюдая за игрой бликов от граненого стекла. Да уж, эти художники любят напыщенные фразы! Но, тем не менее, слова скульптора запомнились и приходили на память в самые неожиданные моменты. Как, к примеру, сейчас, когда он осторожно отправлял нож в путь, казавшийся скорее предопределенным, чем спланированным.

Но, с другой стороны – многое ли в жизни по-настоящему случайно? Можно ли считать его поступки проявлением свободной воли, или на все была воля судьбы? Может, его просто подхватило ветром, как насекомое, прилипшее к клейкой паутинке, и увлекло в медленное путешествие навстречу вечности?

... оба жаждут принять новую форму. Форму чего-то бОльшего…

... чего-то… необходимого.

Писатель поднял к свету свежеобрезанное острие пера и снова потрогал пальцем разрез на самом кончике, раздвоенный, как язык змеи, представляя себе каплю черных, как смоль, чернил, застывшую там как изначальное, первобытное желание, которое все еще может облечь себя в слова, но с той же вероятностью предпочтет говорить действием. Через яростное и сосредоточенное скольжение сжатого кулака или резкий и короткий, как подергивание глаза птицы, взмах палочки. Или, что еще более красноречиво, внезапный поток слюны, которая заполняет рот за долю секунды до того, как язык почувствует вкус поцелуя любимого человека. Вкус слов «всегда», «навечно» и «не уходи».

Как страстно он жаждал всего, что обещали эти слова, и как он страдал с тех пор, как был вынужден ответить молчанием.

 

* * *

К тому времени, как Гермиона Грейнджер-Уизли дочитала четвертую книгу серии, она была практически уверена в том, кем на самом деле был анонимный автор. Подозрения у нее появились еще в третьей книге, с тех пор, как выяснилось, что отец Олафа поддерживает лидера фашистской Националистической партии, но предпоследняя глава «Олафа Макройда и Золотой Медали» убедила ее окончательно.

Тяжелый шестисотстраничный том все еще лежал на коленях, как кот. Гермиона закрыла книгу и сняла очки для чтения. Постепенно возвращаясь к реальности, она обнаружила, что вокруг очень тихо – только тиканье часов да мерный гул маггловского холодильника, принадлежащего Гарри и Джинни. Должно быть, уже больше трех. Даже Джеймс выключил свое радио и заснул. Сознание было настолько захвачено прочитанным, что она не заметила, как комнаты разросшегося хозяйства Поттеров-Уизли одна за другой погружались в тишину. В какой-то миг ей почудилось, что откуда-то все же слышны голоса, и она затаила дыхание, пытаясь уловить хихиканье из угловой спальни Лили или тяжелые шаги одного из мужчин, спускающегося в уборную. Но звук не повторялся, и Гермиону охватило тревожное чувство, что она подслушала призраков – призраков, или осторожный шепот Олафа и Рета, которые лежат лицом друг к другу на широкой кровати Олафа с пышной периной и составляют планы побега и обмениваются клятвами.

Гермиона вздохнула и потерла глаза. Это было сильнее обычного ощущения утраты от того, что закончилась хорошая книга. На четыре дня ей удалось полностью погрузиться в вымышленный мир и хотя бы на время забыть о раскатах войны, которые звучали все ближе и громче. Осталось недолго. Авроры гибли. Семьи нескольких высокопоставленных сотрудников министерства были похищены с требованием выкупа. Теперь с недели на неделю могло быть принято официальное заявление, и мир, как это уже случалось на их памяти, взорвется, разлетится на обломки. И – точно как они сами когда-то – их дети узнают горький вкус страха и потерь.

Открыв глаза, Гермиона провела пальцами по золотой фольге букв на обложке. Аноним. Да, может быть, он думает, что остался неизвестным. Но не для нее. Она слишком хорошо знала автора, ей был слишком хорошо знаком затравленный взгляд, которым он встречал ее каждый раз, когда у Гермионы случался повод посетить его шикарный офис неподалеку от Бромптон-роуд. Увидев его впервые после возвращения из Стамбула и организации консультационной фирмы, она решила, что это вина. Но потом он задал вопрос. Простой вопрос, прозвучавший с деланной беззаботностью, после которого что-то в ее сознании буквально щелкнуло, встав на свое место.

– А Гарри Поттер? Как он?

И вдруг, будто кто-то крутанул хроноворот и вернул ее в их последний год в Хогвартсе. В тот удивительный год, которого могло и не быть – а для тех, кому не дано было пережить войну, и не было...

После поражения Волдеморта Хогвартс открыли уже в сентябре, и они вернулись, хотя уже не как студенты, разделенные по разным колледжам, спальням и квиддичным командам. Слишком многое произошло, чтобы снова повторять ту же ошибку. Этого не выдержал бы ни полуразрушенный замок, ни пока еще хрупкие новые союзы старших учеников, участвовавших в войне. Вместо этого совет попечителей школы решил разместить всех студентов от семнадцати лет и старше в Хогсмиде. Гермиона была уверена, что для некоторых это стало решающим аргументом, убедившим их вернуться, несмотря на страшные воспоминания о последней битве и забрызганных кровью стенах. Гостиницы городка стали импровизированными общежитиями, и все тянули жребий из котла, чтобы узнать имя будущего соседа по комнате. Вот так и получилось, что Гарри Поттер и Драко Малфой оказались в маленькой комнатке, оклеенной голубыми обоями, в мансарде над «Башкой Борова», из которой можно было выйти только через люк в полу. Тогда это показалось всем – за исключением Гарри и Драко, разумеется, – потрясающе смешным.

Осень пролетела, как вихрь. Воспоминания сменялись, как снимки в маггловском фотоальбоме: Рон с яркими осенними листьями в волосах; Дин, сидящий в баре «Трех Метел» с пастельными карандашами, разбросанными вокруг него, как осколки радуги; Гарри, достаточно рискованно откинувшийся на спинку стула, хохочущий, рассказывающий очередную историю из серии «Как жить в одной комнате с Малфоем». Теперь, вглядываясь в прошлое, она искала в памяти какие-то намеки, и находила их. Например, к концу сентября Гарри и Малфой начали практически каждый день играть один-на-один в квиддич. А к концу октября Малфой, который начинал каждый субботний вечер в пабе, сидя в компании слизеринцев, стал заканчивать свои вечера рядом с Гарри за гриффиндорским столом. А потом был тот вечер в ноябре, когда все хогсмидские (как их называли остальные ученики) расходились по домам после позднего ужина, и Малфой взял Гарри под руку и небрежно чмокнул в щеку.

– Проводишь меня домой, дорогуша? – протянул он. Гарри покраснел так, что это было видно даже в свете Lumos. Но Малфой тут же подмигнул и ухмыльнулся, и все от души расхохотались, потому что – о, Мерлин! – сама мысль о Гарри и Малфое как о паре была абсолютно безумной.

Но после каникул что-то изменилось. Игры в квиддич не возобновились. И Гарри, и Малфой перестали ходить с друзьями в паб, а когда все-таки появлялись там, Малфой никогда не садился за один стол с гриффиндорцами. Гарри больше не рассказывал историй про Малфоя и, что еще характернее, не смеялся над рассказами других. Впрочем, от этой привычки все разом избавились одним февральским вечером, когда Гарри вскочил со стула так резко, что тот упал, схватил Джастина Финч-Флетчли за воротник и как следует встряхнул, заставляя замолчать. И все из-за предположения, что Малфой не присоединился к ним, потому что боится темноты.

– Ну так этот придурок – чертов трус, разве не… – это все, что Джастин успел сказать, прежде чем взгляд Гарри вышиб из него дух не хуже дементора.

Оглядываясь назад, она прекрасно понимала, что произошло, но тогда была слишком поглощена экзаменами и отношениями с Роном, чтобы заметить тот момент, когда Гарри тоже влюбился. Должно быть, это случилось перед самыми рождественскими каникулами. Скорее всего, неизбежность возвращения каждого к своей жизни подтолкнула их к первому разговору, первому признанию, первому поцелую. Но она точно помнила, что во время каникул Гарри старался держаться на расстоянии от Джинни. Тогда Гермиона решила, что он ведет себя так из уважения к старшим Уизли и, может быть, даже к Рону, но теперь ей стало ясно, что причина его сдержанности была глубже. Они с Джинни как будто стали однополюсными магнитами: когда она входила в комнату, он тут же находил повод уйти. Одно время Гермиона думала, что это потому, что он слишком сильно хочет Джинни. Позже она поняла, что он слишком сильно хотел Малфоя.

Но они были очень осторожны, Гарри и Малфой. Более осторожны, чем можно было ожидать от двух восемнадцатилетних мальчишек, и Гермиона тоже вряд ли бы что-нибудь узнала, если бы тем вечером не задержалась в замке допоздна, помогая мадам Пинс перегруппировывать книги в секции теории магии. Это было в начале апреля, в один из тех вечеров, когда природа балансирует на грани между зимой и весной. На земле все еще лежал снег, но на дороге уже было грязно, и она темной лентой вилась между деревьями. Воздух был мягким, прозрачным и волнующим. Яркая луна позволяла обходиться без Lumos, и она медленно шла, наслаждаясь тишиной, одиночеством и миром, готовым к пробуждению. Она подошла к тому месту, где дорога делала крутой поворот – сразу за ним между деревьями становились видны огни Хогсмида, – и вдруг услышала голос, который узнала бы при любых обстоятельствах.

– Драко, остановись на секунду. Пожалуйста, остановись!

Гермиона и сейчас не смогла бы объяснить, почему вместо того, чтобы окликнуть Гарри и тем самым дать о себе знать, она под защитой дезиллюминационных чар скользнула за ствол огромного бука. Возможно, она уже догадывалась об истинной природе их с Малфоем отношений и хотела проверить правильность своих предположений. А может, она была слишком смущена из-за того, что невольно подслушала пусть даже маленькую часть очень эмоционального разговора. Но какой бы ни была причина, она предпочла спрятаться и наблюдать за тем, как эти двое кружат один вокруг другого на грязной дороге, как боксеры на ринге.

– Какая разница – остановлюсь я или нет? – ответил Малфой, и его голос звучал настолько странно, что Гермиона на миг засомневалась, не обманули ли ее глаза. Вдруг это не он, а какой-то другой высокий худой парень со светлыми волосами? – Можно подумать, от тебя сбежишь. У нас ведь комната одна, в конце концов!

– Так ты этого хочешь? Сбежать от меня?

У Гарри был такой несчастный голос, что Гермиона сжала кулаки и вонзила ногти в ладони, чтобы не позволить себе кинуться к другу.

Драко горько рассмеялся в ответ.

– А ты как думаешь? – язвительно поинтересовался он.

– Я не знаю, – ответил Гарри. – Я не знаю, Драко, в этом-то и проблема.

Даже при слабом свете и под сотнями тонких теней, отбрасываемых танцующими голыми ветвями, Гермиона видела, как тяжело дышит Малфой. Сейчас он напоминал ей оленя, которого она видела как-то в детстве – загнанного собаками, с белыми от страха глазами.

– Что ты хочешь от меня услышать? – кричал он. – Чего ты вообще от меня ждешь? Разве того, что я уже сделал и сказал, недостаточно?

Должно быть, Гарри тоже услышал в голосе Малфоя что-то незнакомое, потому что внезапно схватил его, прижал к груди и обнял.

– Не уходи, – произнес он чуть ли не с яростью. – Не бросай меня.

– Но я не могу... – Драко говорил, уткнувшись в шею Гарри, и все равно Гермиона слышала, насколько надломленный и потерянный у него голос. – Я не могу остаться здесь. Я не могу больше выносить их взглядов. Ты не знаешь, каково это…

– Но как ты не понимаешь?! Это неважно. Какая разница, что думают другие? Только мое мнение имеет значение, Драко, а я знаю, какой ты человек. О, господи. Посмотри на меня, Драко! – отступив на шаг назад, Гарри взял Малфоя за подбородок и заставил поднять голову.

– Если ты уйдешь, это убьет меня.

– Хочешь, чтобы я остался? А если это убьет меня? – спросил Драко с вызовом… или, точнее, с намеком на вызов.

Потом, вспоминая этот разговор, Гермиона думала о них как о подростках, чересчур мелодраматичных подростках. Но когда она увидела Малфоя впервые после десятилетнего перерыва и услышала ту же самую дрожь в его холодном профессиональном голосе… Да, тогда она поняла. Он так и не оправился от раны, которую нанес себе сам.

Ни он, ни Гарри, в глазах которого погасли последние искорки, когда в день их выпускной церемонии он сидел на кровати и смотрел, как Малфой собирает вещи. Взобравшись по ступенькам, Гермиона увидела его через приоткрытый люк, несколько секунд смотрела, как по его щекам текут слезы, потом бесшумно спустилась и сказала Рону и его родителям, что Гарри еще нет, и, скорее всего, он зашел куда-нибудь по пути из замка, выпить пинту пива.

Она никому не рассказала о том, что видела. Потому что на следующий день Малфой уехал из Англии, а Гарри через некоторое время снова стал прежним – лучшим другом Рона и молодым человеком Джинни. И тайной Гермионы, из-за которой она чувствовала себя виноватой.

Она еще раз медленно провела пальцами по буквам.

Аноним.

Но надолго ли?

 

* * *

Если перо подготовлено правильно, хорошо заостренного острия хватает как минимум на десять страниц. Писатель проверил прочность кончика, проведя им по линиям руки. Голова. Сердце. Жизнь. Все вытравлены слишком глубоко, чтобы подправить их чернилами или даже кровью. Воля. Логика. Стойкость. И все это написано на подушечке большого пальца. Сила. Упорство. Храбрость.

– Дитя лунного света, – говорила темноглазая цыганка в мужских ботинках. Она сидела на корточках рядом с костром, заткнув многочисленные юбки за пояс, и держала его руку в своих. – Дитя ветра. Ты быстроног и всегда бежишь. Ты ищешь что-то, что уже нашел. Ты спасаешься от чего-то, чего тебе не нужно бояться. Ты проживешь дольше, чем все, кто любит тебя. Дольше, чем сможешь выносить.

Но, конечно, к тому времени он уже знал это.

Писатель несколько раз сжал и разжал ладонь, глядя на то, как вспыхивает в свете фонаря обручальное кольцо. Он предупредил жену, что не придет к обеду. Тогда, после Кингс-Кросс, они обедали в Лондоне, хотя он ел, практически не чувствуя вкуса. Ему и без того было тяжело из-за расставания с сыном, а уж мельком увидеть…

Писатель вздохнул и закрыл глаза. Как, после стольких лет, это могло снова нахлынуть на него с такой силой? Как прилив, возвращающийся на когда-то покинутый берег – это безнадежное ... так и не высказанное желание. Что за чушь! Он – солидный мужчина средних лет. Муж. Отец. Член Визенгамота и Международной конфедерации магов. Титулованный аристократ, известный эксперт в своей сфере деятельности. Воплощение успеха, с какой стороны ни глянь, и живой укор всем, кто в нем сомневался, всем, кто раньше пытался ткнуть его носом в собственный страх, как в грязь. Он ни перед кем больше не должен оправдываться. Разве что перед самим собой.

И, конечно, перед Гарри.

Гарри.

Его прекрасный темноволосый, розовощекий, бледнокожий Гарри с глазами цвета моря. Его прекрасный, пылкий, уязвимый, благородный Гарри, который готов был отдать все и просил взамен лишь одного.

Останься со мной.

Всего одного, но и этого оказалось слишком много для труса и раба. Можно поставить перед именем титул и ученую степень, но это не изменит самой сути человека, который их носит. Нельзя превратить свинец в золото. Невозможно сохранить то, чего ты не достоин. Невозможно. По крайней мере, пока бог еще смотрит на землю.

 

* * *

Гарри Джеймс Поттер дочитал пятую книгу серии про Олафа Макройда на следующий день после того, как была объявлена война, и поймал себя на том, что думает о Драко Малфое. Не то чтобы это было совершенно необъяснимо.

Медленно и осторожно он закрыл книгу и положил ее на кофейный столик, все еще загроможденный пустыми кружками, тарелками с засохшими остатками еды и обертками от конфет. Вокруг него сидели, уткнув носы в «Сообщество Змеи», все, кто имел для него значение в этом мире – жена, дети, друзья и родные. Увлекшись, они даже не подняли головы, когда Гарри поднялся и объявил, что собирается пройтись. Правда, несколько человек буркнуло что-то, давая понять, что информация услышана.

В действительности, это почти смешно, что единственным человеком, рядом с которым ему хотелось оказаться сейчас, был Драко. Нет, не смешно. Это просто уморительно смешно, как любая ирония судьбы.

Сердце вдруг забилось быстрее. Гарри поднялся в их с Джинни спальню, достал свитер Уизли, шапку, шарф и непарные перчатки. Плевать на то, как он выглядит. Все, чего ему хотелось – это почувствовать что-то кроме этой горячей волны понимания – под которым разливалось еще более горячее море гнева, готового в любой момент обернуться ощущением предательства и потери. Эти два чувства всегда жили в сердце Гарри, но никогда не были настолько сильны, как после года, прожитого в комнате с двумя кроватями, преобразованными в одну, и обоями цвета яйца малиновки…

Немного повозившись с щеколдой (одна из перчаток явно принадлежала Рону, потому что была велика как минимум на два размера), Гарри открыл дверь в садовый сарай и протянул руку.

Ассiо метла Гарри, – прошептал он, и твердое дерево приятно шлепнуло по ладони. А потом он применил чары дезиллюминации, потому что совершенно не хотел быть обнаруженным теми, кто пытался убить его на прошлой неделе. Да, верно, ему хотелось сейчас сделать что-то безрассудное, но не настолько, чтобы заставить Джинни провести канун Рождества в госпитале Святого Мунго на опознании тела мужа.

Небо было синевато-серым, вокруг кружили вяло дрейфующие по ветру снежные хлопья. Такие бывают только в дни, когда слишком холодно и сыро для настоящей метели. В своем нынешнем настроении Гарри представлял себе некого бога погоды, который скупо, как порции соли в военное время, отщипывает клочок за клочком от огромного комка и пускает по ветру. Бросив взгляд в сторону, откуда слабо, как лампа с практически прогоревшим фитилем, светило солнце, он наклонился к метле и увеличил скорость. И только когда мир понесся мимо, как в окне поезда, мчащегося на всех парах, он позволил себе думать.

Почему прошлой ночью ему снова снился Драко Малфой? Почему именно сейчас? Когда уже очень давно стало слишком поздно.

Сельский Кент мало что мог предложить по части риска, так что Гарри сделал широкий ленивый разворот в сгущающихся сумерках и направил метлу на запад. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз вытворял нечто подобное, но сейчас низкие подвесные мосты и узкие щели между зданиями в финансовом центре Лондона нашептывали его имя так же призывно и соблазнительно, как и в те дни, когда ему было восемнадцать. Время, казалось, растаяло, будто воск, и Гарри снова почувствовал себя сильным и безрассудным. Так же, как когда занимался любовью с Драко.

Поймай меня, если сумеешь, Поттер!

Если Гарри был безрассуден в их ночных полетах, то то, что вытворял Драко скорее можно было назвать самоубийственным. Несколько раз Гарри с ужасом замечал, как тот задевает локтем или бедром угол здания. Как-то ночью Гарри еле проглотил подступившую к горлу желчь, когда Драко, несшийся со скоростью не меньше восьми миль в час, нырнул вниз за долю секунды до того, как его светлые волосы, выбившиеся из-под темного плаща, скрылись во мраке одной из чугунных арок моста Саутворк.

– Ты хочешь убить себя? – требовательно спросил Гарри, когда догнал Малфоя и знаком показал, что хочет приземлиться на крышу многоквартирного дома к востоку от Чаринг-Кросс. Драко сошел с метлы с таким видом, будто ничего не произошло, а вот Гарри запыхался, разозлился, и руки у него тряслись от избытка адреналина. Глаза Драко отчаянно блестели, когда он наклонился для поцелуя, а губы были холодными, как окружавшая их ночь.

– Тьфу, – заявил он, отстраняясь и вытирая рукой рот. – Такое впечатление, что тебя только что вырвало, Поттер.

Гарри не помнил, что произошло потом. Что он сделал? Смутился и отвернулся? Или схватил Драко и насильно привлек к себе для второго поцелуя – заставил проклятого идиота почувствовать, понять, попробовать на вкус, что он сделал с Гарри? Почувствовать страх и желание, которое он внушал одним фактом своего присутствия, и понять, что будет с Гарри, если он потеряет его сейчас, после этого гребаного богоявления – Драко в его руках.

Вспомнить не удавалось, хоть убей. Но что бы он тогда ни делал, этого оказалось недостаточно.

Постепенно лоскутное одеяло квадратных полей уступило место извилистым венам автомагистралей с текущими по ним красными и белыми огнями фар, и перед ним открылся вид на Лондон – словно какой-то причудливый цветок, распустившийся в сумерках. Сжав рукоять метлы, Гарри начал спускаться по спирали и остановился, только когда привкус страха в горле смешался с густым смогом. Это снова напомнило ему, как они с Драко целовались на крыше заброшенного дома через год после войны, и под их ботинками хрустели гравий и битое стекло. Было начало мая. Гарри точно помнил – начало мая, длинная холодная весна, которая, как ему тогда казалось, не собиралась уступать место лету. Но ей пришлось. И вскоре после этого Драко его бросил.

– Как ты узнал?– спросил Олаф, уверенный, что глаза выдают страх и трепет, которые он сейчас чувствовал.

 

– Что узнал? – спросил Рет.

– Что влюбился, – уточнил Олаф.

– Думаю, я просто понял это, и все, – ответил Рет.

И после этого Олаф замолчал, потому что ему стало ясно, что он тоже понял – еще в тот день, когда они впервые встретились.

– А ты когда-нибудь влюблялся? – выдохнул он в темноту, туда, где лежал, засыпая, его лучший друг.

– Да, – ответил Рет. – И все еще люблю.

И только тогда, в холодной брезентовой палатке, накануне войны, Олаф понял, что должен сделать.

 

 

– Ну почему все должно было превратиться в сопливую, сентиментальную голубую чушь? – воскликнул Джеймс, захлопнув книгу, но все сердито посмотрели на него, и он гордо удалился, отправившись искать свой радиоприемник. Семнадцатилетний мальчишка, напуганный войной, нависшей над его будущим, как грозовые тучи летом. В тот миг он очень живо напомнил Гарри своего дядю – и ту ночь, когда Рон покинул другую палатку во время другой войны. Вымысел и реальность, прошлое и настоящее надвинулись на него, как в телескопе; от этого путались мысли и кружилась голова. На том конце теплой, освещенной мягким светом камина комнаты сын Драко сидел, прислонившись к Альбусу и опустив голову ему на плечо, и мальчики неосознанно переворачивали страницы своих книг в унисон.

Кем бы ни был анонимный автор серии, он обладал сверхъестественной проницательностью и неплохими способностями предсказателя.

День погас, исчез, как затянувшаяся рана с бесцветного неба. Гарри развернулся назад, к востоку. К дому. Воспоминания о Драко перестали жечь и теперь просто согревали сердце, как ласковые руки, бережно защищающие слабый язычок огня. Они выжили, выживут и их дети. В глубине души он знал, что это так. Так же как знал, даже тогда, что Драко успеет нырнуть вниз и без помех увернется от теней моста, и сколько бы они ни запускали отвратительные пальцы в его светлые волосы, в конце концов им придется выпустить добычу.

 

* * *

Воспоминание о том, как ему гадали по руке, напомнило писателю об еще одном пророчестве. Он поднялся из кресла и неспешно, торжественно пошел вокруг стола. Он не доставал эту вещь больше десятилетия. Не было необходимости. Вырезанный на ней символ отпечатался в памяти, как клеймо. Но сейчас ему показалось важным подержать ее в руках, прежде чем начать писать.

Руна хранилась в зачарованной коробке. Никаких ярких красок и причудливых украшений. Ничего, что могло бы привлечь блуждающий взгляд случайного гостя или любопытство ребенка. Он осторожно достал ее с полки, на которой она стояла все эти годы, с тех самых пор, как он вернулся в Уилтшир вместе с семьей, проработав четыре года специалистом по проклятиям крови в Министерстве магии Турции. Коробку покрывал плотный слой пыли – домовым эльфам запрещали к ней прикасаться.

Даже жене не было известно о ее существовании. Особенно жене.

Уже много поколений подряд, перед рождением единственного сына и наследника, главы его чистокровного рода обращались в одну и ту же древнюю школу магии. Новоявленный отец, омыв руки и ноги, вымыв волосы, садился по-турецки на циновку из свежего тростника и пил почти безвкусный чай. После того как глиняная чашка оказывалась пустой, ученики выходили, и отец с главой школы оставались в комнате одни. Никто не произносил ни слова. Маг протягивал отцу кожаный мешочек и давал знак высыпать содержимое мешочка на циновку между ними. Внутри было около двух дюжин глиняных табличек, размером не больше подушечки большого пальца взрослого мужичины. На каждом выдавлена одна-единственная руна – одна руна для каждой отличительной черты. Там были красота и здоровье, верность и могущество, хладнокровие и милосердие, мудрость и благоразумие, и сила, и храбрость, и гордость. На долю секунды писатель понял, что означает каждая из них – и понял, какую из них выбрал его отец. «Гордость». И в тот же миг у него не осталось ни тени сомнения по поводу того, какую руну выберет он для своего будущего сына.

Любовь.

Он даст сыну, которого зачал, который все еще растет в животе жены, дар любви.

– Изменишь ли ты свое решение, – произнес маг голосом скрипучим и старым, как редко используемая дверь, – если я скажу, что такой выбор положит конец твоему древнему роду?

И без малейшего колебания писатель ответил:

– Нет.

 

* * *

Скорпиусу Драконису Элтанину Малфою было шестнадцать, когда появилась шестая книга об Олафе Макройде, и, как и все предыдущие, он проглотил ее в один присест, несмотря на то, что у них с Альбусом Поттером оказался один экземпляр на двоих. Семья Альбуса была вынуждена эвакуироваться в такой спешке, что он не успел схватить свою книгу, прежде чем Incendio, брошенное скрытыми под маской солдатами «Бича Вяйнямёйнена», разрушило его родной дом до основания.

Вытянувшись на тонком бугристом матрасе, Скорпиус считал ячейки в проволочной сетке верхней койки, на которой валетом спали Лили и Роза. Они трансфигурировали в кровати все, что могли, включая сундуки, и теперь их одежда была кучами свалена на полу. Но мест все равно не хватало, так что девочки и мальчики помладше были вынуждены укладываться по двое. Осторожно, чтобы не разбудить спящих над ним, Скорпиус повернулся на бок.

– Ты дошел до того, как Олаф и Рет пробрались в музей и нашли египетские артефакты? – прошептал он Альбусу, который лежал через проход, омываемый мягким светом Lumos.

– Почти. Они только что уехали в рикше из президентского дворца.

– А что такое рикша? – шепотом спросил Хьюго с кровати над Альбусом, которую делил с третьеклассником из Равенкло.

– Что-то типа коляски, которую везет велосипед, – рассеянно ответил Альбус. – Мерлин, поверить не могу, что герцогиня Триксибелла всерьез рассчитывала убедить Олафа пойти против Рета! Где она была все пять прошлых книг?

– Ну так она же чокнутая, разве нет? – подал голос мальчик из Равенкло. – Эй, Хьюи, подвинься. Ты меня совсем с матраса спихнул.

– Тише, – шикнул Скорпиус. – Лили и Роза спят.

Альбус положил раскрытую книгу на грудь и запрокинул голову, чтобы увидеть сестру и кузину.

– Это хорошо, – прошептал он. – После того, что произошло утром, им нужно отдохнуть. – Он посмотрел на Скорпиуса. – Я никогда не смогу тебя отблагодарить, – чуть слышно сказал он. – За то, что ты спас их.

– А я на благодарности и не напрашиваюсь, – ответил Скорпиус, улыбаясь другу.

– Нет, я серьезно, – сказал Альбус. – Не каждому хватило бы духу вернуться за ними в такой ситуации.

– Ну, ты же меня знаешь, – ухмыльнулся Скорпиус. – Ношусь, как кваффл.

Альбус фыркнул и вернулся к чтению.

– До конца главы совсем чуть-чуть осталось, – пробормотал он.

– Без проблем, – откликнулся Скорпиус.

Альбус улыбнулся, но Скорпиус, который лежал и разглядывал его профиль, заметил слезу, скатившуюся из уголка глаза на мантию, которую его друг свернул и положил под голову вместо подушки.

– Моя мама постоянно так говорит, – сказал Альбус. – Без проблем. Думаю, она подхватила эту фразочку, когда мы были в Ирландии. До войны.

– Я знаю, – откликнулся Скорпиус. – У нее и научился.

Не дожидаясь приглашения и не спрашивая разрешения, Скорпиус поднялся и перешел узкий проход между их кроватями.

– Задницу подвинь, – ласково предложил он.

Альбус отложил книгу и сдвинулся на другой край узкой койки.

– Обнимемся, как Олаф и Рет? – спросил он, поворачиваясь лицом к Скорпиусу, который устроился рядом и чуть слышно прошептал: "Nox".

– Я не знаю, – ответил Скорпиус. – Но подозреваю, что если это входит в наши планы, то или сейчас, или никогда.

Альбус широко распахнул зеленые глаза, но нервный смешок, который успел заметить в них Скорпиус, исчез, как только их взгляды встретились.

– Черт, – выдохнул Альбус. – Вот и все. Мы умрем, да?

– Я не знаю, – повторил Скорпиус. Он никогда еще не врал Альбусу и начинать не собирался.

– Но ты об этом подумал, правда?

– Я не знаю, – что еще он мог сказать? – Мне известно не больше, чем тебе, Ал. Родителей я не видел с тех пор, как нас разделили на Кингс-Кросс. Я точно так же, как и ты, понятия не имею, живы они или погибли. Но я знаю, что рано или поздно…

– Рано или поздно они найдут нас и убьют. Скорпиус, если бы отец не погиб, сейчас он бы уже был здесь.

– Ш-ш-ш, тебе же ничего не известно. Может, он жив, но попал в плен. Из того, что он до сих пор не разыскал нас, не следует, что он погиб.

– А Джеймс? Где Джеймс?

Скорпиус обнял друга и прижал к себе. И в этот момент страх, с которым Альбус изо всех сил боролся, вырвался наружу дрожью и судорожными рыданиями.

– Все куда-то делись. Все пропали. О, господи. Что нам делать? Мы же всего лишь дети, – рыдал он. – Мы же дети.

Поглаживая Альбуса по спине, Скорпиус прошептал ему:

– Олаф и Рет тоже были детьми.

Альбус, горячий от слез, свернулся в объятиях друга.

– Но… но они же не настоящие, – он всхлипнул. – Это же только книга. Их придумали!

С внезапной убежденностью, Скорпиус схватил подбородок Альбуса и приподнял, чтобы они смотрели друг другу в глаза.

– Для меня – настоящие, – с чувством произнес он. – Для нас – настоящие. – И вдруг, безо всякого предисловия, он сделал то, о чем мечтал многие годы. Поцеловал Альбуса Поттера прямо в губы.

– Ты – Рет, а я – Олаф, – сказал он. – Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Ты слышишь? Я обещаю тебе, Ал. Им придется сначала убить меня. Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

– Скорпиус? – прошептал Альбус ему в шею.

– Что?

– Останешься со мной?

Скорпиус глубоко вдохнул теплый, солоноватый, очень знакомый запах и удивился тому, что после всех этих лет Альбус мог ожидать от него чего-то другого.

– Конечно, – ответил он. – Мог бы и не спрашивать.

Два мальчика лежали, обнявшись. Огоньки палочек, освещающие пещеру, гасли один за другим – дети, пережившие крушение Хогвартс-Экспресса, засыпали, и даже те, кто были слишком взрослыми, чтобы делить с кем-то кровать, придвигались поближе к друзьям, знакомым, и даже к врагам. Потому что чем, на самом-то деле, было их школьное соперничество перед лицом настоящих врагов, успевших уже продемонстрировать свою злобу и ненависть? Снаружи завывал новогодний ветер, наметало сугробы около деревьев, но внутри рука сжимала руку, дыхание смешивалось с дыханием и сердца бились в унисон. Где-то в темноте, недалеко от кровати Скорпиуса, девочка пела маггловский церковный гимн, который он как-то слышал от мамы Хьюго и Рози, когда та помогала печь имбирные пряники на теплой кухне Уизли-Поттеров со стенами, оклеенными облицовочной плиткой. Казалось, с тех пор прошла целая жизнь. А может, так оно и было.

Был тогда ребенком, несмышлен и мал

Из рассказа мамы мало понимал.

Одна его рука затекла и онемела, но другой он обнимал Альбуса за плечи, а Альбус целовал его в шею и шептал слова, которые Скорпиусу когда-то – он был уверен в этом – снились во сне. А может, он прочитал их в книге.

Тихо зимним утром, только слышен звон

 

Слушай, как прекрасен, как печален он

Каждый раз как в церкви колокол звонит,

 

Новый ангел к небу от земли летит.

Еще сильнее вжавшись в тепло такого близкого тела и закрыв глаза, Скорпиус поймал себя на том, что вспоминает отца, каким видел его накануне Рождества – в светлой, чуть голубоватой мантии, того оттенка, который бывает внутри раковины, стоящим у окна библиотеки со сломанным пером в руке. Блистающим, как лед, холодным, красивым и гордым. Осколок зимы, глухой к призывам огня, полыхающего в камине. И Скорпиус прошептал в черные, как вороново крыло, волосы Альбуса, горячую молитву, обращенную… Наверно, к богу, ответственному за выслушивание безответных просьб, с которыми мальчики взывают к своим отцам: "Сделай так, чтобы он знал, – прошептал он. – Сделай так, чтобы он знал – я сделал это ради любви.

Я сделал это ради любви, и мне не было страшно".

 

* * *

Положив неприметную глиняную табличку с руной на пергамент, писатель обмакнул перо в чернила и начал работать.

Ночь опускалась на землю стремительно, как хищная птица на добычу. Уже семь лет каждую осень он проводил все дни в этой комнате и писал историю для детей. Это – последняя глава последней книги. Писатель понятия не имел, что будет делать, когда закончит. Он никогда не задумывался о том, что будет после этого момента. Ни разу с того самого дня когда, семнадцать лет тому назад, он перевернул глиняную табличку над тем, кому был избран в отцы, и увидел на тыльной стороне цифры «один» и «семь». Тот возраст, в котором сам он решил, что лучше жить рабом Волдеморта, чем погибнуть свободным. Тот возраст, в котором все его права на любовь Гарри увяли, как не успевший созреть плод, тронутый морозом.

Как оказалось, семнадцать лет – не слишком юный возраст для смерти.

Но как он ни старался, он не смог заставить себя жалеть о том, что остался жив. Ведь жить – означало чувствовать вкус смеха Гарри на своем языке, или смотреть, как звезды превращаются в полосы света, когда они с Гарри несутся под ними, молодые, безрассудные и свободные. Жить – означало держать на руках маленького сына, смотреть, как он вырастает человеком, о котором все теперь говорят, что он прожил достойную жизнь, хоть и погиб за несколько недель до своего восемнадцатилетия.

Два дня назад, упаковывая вещи для предстоящего переезда в Улан-Батор, он нашел коробочку, неотличимую от той, в которой хранил руну сына, и после нескольких неудачных попыток все же сумел открыть ее. Внутри, что и не удивительно, оказалась другая глиняная табличка. «Гордость», значилось на ней, и писатель долго размышлял над тем, кому она могла принадлежать. Ему? Его отцу? Его деду? Давно ли это необычное, созданное собственными руками проклятие преследует его семью? Но перевернув табличку, он сразу же получил ответ. Руна принадлежала ему. Число на обратной стороне было слишком велико. Никого, кроме него, судьба не могла приговорить к столь долгой жизни, потому что только такой гордый человек, как он, не согласится сдаться чему-либо столь обычному и столь милосердному, как смерть.

Лежащий перед ним пергамент, белый, как снег, медленно заполнялся черными словами, а за окном черные руки деревьев так же медленно скрывались под белыми, как пергамент, гирляндами снега. Приближалось Рождество, а вместе с ним и годовщины смерти жены и сына. Сейчас – уже не в первый раз в жизни – он был совершенно одинок, и это одиночество превращало анонимность из необходимости в бессмыслицу.

И с последним росчерком пера писатель вывел свое имя.

 

* * *

Гарри Джеймс Поттер сидел, окруженный детьми, перед горой недораспакованных рождественских подарков, уставившись на имя автора на седьмой, заключительной книге серии про Олафа Макройда. В горле вдруг пересохло, он сглотнул и медленно открыл переднюю обложку.

Скорпиусу, с любовью и гордостью, от любящего отца. Покойся с миром.

Не закрывая страницы с посвящением, он молча передал книгу среднему сыну, единственным – и весьма красноречивым – ответом которого были кончики пальцев, прижатые к странице так, будто где-то между чернилами и пергаментом бился им одним различимый пульс. Прошедший год был омрачен горем и потерями. Сначала Джинни и Хьюго. Потом, позже, перед самым концом войны, Гермиона. И конечно – разве глаза Альбуса когда-нибудь позволят ему это забыть – милый, тихий, воспитанный мальчик, Скорпиус. Сын Драко. Погибший, чтобы спасти сына Гарри.

В книге Олаф и Рет пережили войну, разразившуюся в их мире, и остались близки, как раньше. Финал, который для них с Драко Гарри не мог себе представить. Но, с другой стороны, может, в этом состоит истинная цель хорошей книги – направлять нас, подобно путеводной звезде, пока мы ковыляем в тумане, едва разбирая дорогу. Подбадривать нас и напоминать: что бы там ни казалось временами, на самом деле мы не одиноки.

Одиночество.

Слово упало, как камень в колодец его разума. Хоть Гарри и потерял жену, у него остались дети. У Драко не было никого. Все, кого он любил, ушли раньше него. Все, кроме Гарри. Если, конечно, он когда-нибудь любил Гарри настолько…

Внезапно в памяти всплыла давняя картина: спальня, явно принадлежащая мальчикам, с разбросанными книгами, ботинками и квиддичным снаряжением. Штора на единственном окне мансарды оборвана и теперь наглухо завязана вверху – один из них слишком спешил, пытаясь ее отдернуть. На стене на трех гвоздях прибита астрономическая карта, ее правый угол закрутился, будто пытаясь отделиться от безвкусных голубых обоев. Лампа с покосившимся абажуром. Две смятые неубранные кровати. Маленький аквариум с единственной золотой рыбкой, которую кто-то (не они) выиграл на маггловской ярмарке. Учебник по арифмантике перекинут через подлокотник старого, обтянутого материей диванчика, втиснутого под скат крыши. А за окном звезды, яркие и острые, заливают деревянный пол таинственным светом и бросают тени сквозь голые ветки. Слабый ореол вокруг луны нашептывает сказки о снеге и морозных узорах на окнах. Завтра – канун Рождества.

Драко сидит на своем стуле, опершись спиной на стол, и снимает ботинки. Гарри смотрит на него. Они не разговаривали с тех пор, как ушли с вечеринки, устроенной в «Трех метлах», в комнате Энтони и Симуса. На них все еще болтались искусственные зеленые венки, которые Лаванда напяливала на каждого переступившего порог, а потом использовала как вожжи, чтобы подтянуть к себе очередную жертву и поцеловать под омелой. Это напомнило Гарри о Чоу, что, в свою очередь, напомнило о Джинни, что, в свою очередь, напомнило о предстоящем визите в Нору, что, в свою очередь, напомнило о том, что, на самом деле, единственным человеком, с которым ему хотелось бы встретить Новый год в мире без Волдеморта, был Драко.

– Ты собираешься зажечь лампу, Поттер, или мы так и будем сидеть тут в темноте?

В отличие от первых недель семестра, голос Драко больше не действовал Гарри на нервы. Даже наоборот. За последние два месяца Гарри научился различать скрытый юмор в насмешках Драко, легкое поддразнивание, и до него начало доходить, что Драко не столько смеялся над ним, сколько приглашал посмеяться вместе. По правде говоря, почти все связанное с Драко в каком-то смысле становилось для Гарри приглашением. Приглашением пропустить собрание Армии Дамблдора и вместо этого пойти полетать. Приглашением превратить рюкзак Эрни во вьетнамскую вислобрюхую свинью. Приглашением купить бутылку огневиски и выпить на берегу озера из бумажных стаканчиков в последний солнечный день перед экзаменами, когда они должны были сидеть над учебниками. Приглашением снова смеяться. Простить. Жить в будущем, а не в прошлом. Приглашением в три шага пересечь комнату, поднять подбородок Драко и нежно, сладко, смело поцеловать его в губы. Так последняя черта, отделяющая соседа по комнате от друга и любовника, была безвозвратно уничтожена.

– Значит ли это, что ты не собираешься трахаться с Уизлеттой все каникулы? – прошептал Драко, когда у Гарри заболела неловко изогнутая спина и он прервал поцелуй.

– Я никогда не трахался с Джинни, – услышал он собственный голос. Гарри сел на кровати и откинулся на переднюю спинку, разведя ноги и слегка согнув их в собственном приглашении. Приглашении, правильно понять которое не составляло труда, потому что Драко тут же забрался на кровать и устроился между его ног, лениво и бесстыдно качнув бедрами.

– Хорошо, – проговорил он и наклонился для нового поцелуя. – Кого-то это может и удивить, но я становлюсь очень вредным, когда ревную.

Гарри засмеялся, не отрываясь от губ Драко, потому что… ну, в том, что Малфой – эгоистичный самонадеянный собственник, не было ничего нового и удивительного. Невысказанные желания Драко придавали храбрости, и Гарри решил рискнуть.

– Возможно… если я получу свой рождественский подарок раньше времени… это укрепит мою решимость, – он слегка приподнял бедра, задел ими Драко и густо покраснел. В свете луны блеснули зубы Драко – тот улыбался, но когда заговорил, голос его срывался.

– Сними этот кошмарный джемпер.

Всю ночь они занимались любовью. До проникновения дело не дошло – по крайней мере, не тогда. Гарри пугала возможность боли, грязи и замешательства, Драко, судя по всему – тоже. Но это не означало, что он боялся трогать Драко там. Совсем нет. Он ласкал Драко везде: мягкую кожу за ушами и между пальцев ног; пробор в светлых волосах и чувствительную к щекотке ямочку под такими же светлыми волосами подмышками; веки, тонкие, как крепированная бумага, и кожу на локтях и лодыжках, слегка напоминающую змеиную; чуть заметные бороздки между ребрами; подрагивающий живот с влажными полосками – как будто улитка ползала по нему вверх и вниз, оставляя на коже поблескивающие лунные дорожки; и последними по порядку, но не по значению – головку члена, неожиданно темную на фоне бледных бедер; странно безволосую кожу мошонки, а за ней гладкую выпуклость ягодиц с теплой щелью между ними, напоминающую Гарри созревший под летним солнцем персик. Гарри обнаружил, что именно туда его руки и язык забредали чаще всего – снова и снова, пытаясь найти вход в тело Драко, добраться до чего-то, что было самой сутью это любовника, и когда Гарри нашел это, наконец, все барьеры рухнули, границы исчезли, и они слились друг с другом, как два маггловских пастельных карандаша, оставленные на батарее. Как же он хотел этого! Слияния. Потрясающего, захватывающего дух. Каждый раз, уже на грани, Гарри ловил себя на желании удержаться, не кончить, миновать последний предел наслаждения, чтобы обвиться вокруг Драко подобно плющу. Вокруг его души, его сердца. Так, чтобы однажды, когда они состарятся, Гарри обнаружил, что их жизни сплелись в одну, как будто они – акварель, на которую кто-то случайно пролил чай. Завихрение зеленых, голубых, серых красок, заплативших своей красотой за это слияние.

И никогда после той ночи – по крайней мере, до того июльского дня, когда Драко наконец удалось вбить в его тупую башку, что он уходит и никогда не вернется, Гарри и представить не мог, что в сорок четыре года, думая о Драко, будет рисовать его себе брошенным, неухоженным и одиноким.

Один.

Гарри зажмурился. Эти два слога отдавались в груди болезненным эхом.

Решительно поднявшись с дивана, Гарри подошел к камину. Он слышал, что Драко продал свою фирму, и переехал в город, настолько далекий, что если бы земля была плоской, он качался бы на самой кромке, как галлеон на краю стола. Монголия, кажется? Гарри не был уверен, но не удивился бы, обнаружив, что не ошибся. Драко всегда мечтал о дальних краях. Как-то раз Гарри смотрел по телевизору документальный фильм о перелетных птицах. Кто-то прицепил крошечную камеру к ноге журавля, а потом каким-то чудом заполучил ее обратно. С высоты птичьего полета земля была пестрой, голубой и зеленой, а даже самые крупные города казались всего лишь грязно-серыми пятнами, наполовину скрытыми дымом заводов. По ночам их огни напоминали разбросанные угли бивачного костра. То и дело в кадр попадал кончик снежно-белого пера, и Гарри вспоминал Драко. Той ночью ему снилась их комната под крышей «Башки Борова», только вместо скатов крыши над ними было ночное небо, испещренное сверкающими точками звезд. Они с Драко лежали вместе на кровати, которую трансфигурировали из двух в ту, первую ночь, и смотрели на небо сквозь ветви деревьев, как будто кровать и вся комната были ничем иным, как гнездом журавля. Утром оказалось, что Гарри сжимает в кулаке белые перья. На миг у него голова пошла кругом, но тут же стало понятно, что он не пытался поймать птицу на лету, а просто ночью у него лопнула наволочка на подушке.

"Драко, – подумал он, – пора бы тебе уже прекратить этот полет".

Или, хотя бы, на этот раз возьми меня с собой.

Улыбнувшись по очереди Джеймсу, Альбусу и Лили, Гарри повернулся, сунул голову в камин и громко произнес то самое имя, которое минуту назад гладили его пальцы на обложке главного бестселлера сезона – «Олаф Макройд и Смертельные Дары».

– Драко Малфой, – выкрикнул он в ревущий огонь. – Это я. Рет.

Конец.

 

Иллюстрация к фику
Автор: wandarer

Иллюстрация к фику
Автор: Black Adder